Svoboda: Блог

Svoboda

втянувшийся

Эксцентричность политики Мексики, ее необычность
на первый взгляд — объясняется тем, что корни ее надо
искать не только в экономике Мексики, но и в расчетах
и вожделениях Соединенных Штатов, и главным обра-
зом в них. Есть президенты, которые президентство-
вали чуть не час, так что когда являлись интервьюеры,
президент был уже свергнут и отвечал с раздражением:
«Разве вы не знаете, что я был выбран всего на полтора
часа».
Такая быстрая смена объясняется отнюдь не живым
темпераментом испанцев, а тем, что такого президента
выбирают по соглашению со Штатами для спешного и
покорного проведения какого-нибудь закона, защищаю-
щего американские интересы. С 1894 года (выбор пер-
вого президента Мексики, генерала Гвадалупе) за 30 лет
сменилось 37 президентов и 5 раз радикально менялась
конституция. Прикиньте еще, что из этих тридцати
семи тридцать были генералами, а значит, каждое новое
вступление сопровождалось оружием, и вам станет не-
много ясней вулканическая картина Мексики.

Н Ь Ю - Й О Р К


Нью-Йорк. — Москва. Это в Польше? - спросили
меня в американском консульстве Мексики.
— Нет,— отвечал я,— это в СССР.
Никакого впечатления.
Визу дали.
Позднее я узнал, что если американец заостривает
только кончики, так он знает это дело лучше всех на
свете, но он может никогда ничего не слыхать про игольи
ушки. Игольи ушки — не его специальность, и он
не обязан их знать.
Ларедо — граница С.А.С.Ш.
Я долго объясняю на ломанейшем (просто осколки)
полуфранцузском, полуанглийском языке цели и права
своего въезда.
Американец слушает, молчит, обдумывает, не пони-
мает и, наконец, обращается по-русски:
— Ты — жид?
Я опешил.
В дальнейший разговор американец не вступил за
неимением других слов.
Помучился и минут через десять выпалил:
— Великороссь?
— Великоросс, великоросс,— обрадовался я, уста-
новив в американце отсутствие погромных настроений.
Голый анкетный интерес. Американец подумал и изрек
еще через десять минут:
- На комиссию.
Один джентльмен, бывший до сего момента штат-
ским пассажиром, надел форменную фуражку и ока-
зался иммиграционным полицейским.
Полицейский всунул меня и вещи в автомобиль.
Мы подъехали, мы вошли в дом, в котором под звезд-
ным знаменем сидел человек без пиджака и жилета.
За человеком были другие комнаты с решетками.
В одной поместили меня и вещи.
Я попробовал выйти, меня предупредительными лап-
ками загнали обратно.
Невдалеке засвистывал мой нью-йоркский поезд.
Сижу четыре часа.
Пришли и справились, на каком языке буду изъяс-
няться.
Из застенчивости (неловко не знать ни одного языка)
я назвал французский.
Меня ввели в комнату.
Четыре грозных дяди и француз-переводчик.
Мне ведомы простые французские разговоры о чае и
булках, но из фразы, сказанной мне французом, я не по-
нял ни черта и только судорожно ухватился за последнее
слово, стараясь вникнуть интуитивно в скрытый смысл.
Пока я вникал, француз догадался, что я ничего не
понимаю, американцы замахали руками и увели меня
обратно.
Сидя еще два часа, я нашел в словаре последнее слово
француза.
Оно оказалось:
— Клятва.
Клясться по-французски я не умел и поэтому ждал,
пока найдут русского.
Через два часа пришел француз и возбужденно уте-
шал меня:
— Русского нашли. Бон гарсон.
Те же дяди. Переводчик — худощавый флегматич-
ный еврей, владелец мебельного магазина.
- Мне надо клясться,— робко заикнулся я, чтобы
начать разговор.
Переводчик равнодушно махнул рукой:
— Вы же скажете правду, если не хотите врать,
а если же вы захотите врать, так вы же все равно не
скажете правду.
Взгляд резонный.
Я начал отвечать на сотни анкетных вопросов: де-
вичья фамилия матери, происхождение дедушки, адрес
гимназии и т. п. Совершенно позабытые вещи!
Переводчик оказался влиятельным человеком, а, до-
рвавшись до русского языка, я, разумеется, понравился
переводчику.
Короче: меня впустили в страну на 6 месяцев как
туриста под залог в 500 долларов.